<< Главная страница

Глава тринадцатая - КНИГИ




Если отбросить в сторону работу Сада на должности политического секретаря в секции Пик, его церемонные поэмы и непоставленные драмы, то литературное творчество маркиза можно разделить на два вида.
Во-первых, общественности Сад известен как последователь Ричардсона и соперник Вольтера, написавший "Злоключения добродетели", или "французский Боккаччо", автор коротких рассказов. В глазах той же общественности маркиз предстает как создатель исторических романов, запечатлевший в них самые темные и кровавые страницы французской истории, хотя в этом жанре он достиг наименьших успехов. Несмотря на мрачную репутацию его моральных иронии и эротических жестокостей, Сад зачастую являлся проповедником традиционной нравственности, что в равной степени заметно с первых страниц "Жюстины" и с первых строк "Эжени де Франваль" из "Преступлений из-за любви", готического произведения об инцесте и возмездии.
Единственная цель урока, который мы преподаем в этом повествовании, состоит в том, чтобы просветить человечество и улучшить моральные качества людей. Возможно, читая его, мир поймет, как велика опасность, следующая по пятам тех, кто не останавливается ни перед чем во имя удовлетворения собственных желаний. Пусть узнают, что хорошее образование, богатство, таланты и природные дарования непременно уведут с пути истинного, если не получают должного внимания или поддержки со стороны благоразумия, достойного поведения, мудрости и скромности. Эту истину и собираемся мы явить миру. Надеемся, нам простится столь подробное обсуждение ужасных деталей злодейского преступления. Однако, как можно добиться отвращения к таким моральным отклонениям, если не представить правду такой, какая она есть?
Еще существовал Сад, который, несмотря на горячие заверения, что изображает порок лишь с целью защиты добродетели, словно выступал в качестве тайного летописца торжествующей жестокости. Та же история, которая, как было сказано, в "Злоключениях добродетели" выступала для оправдания в глазах человечества путей Провидения, с одинаковой легкостью применялась для демонстрации торжества тирании, преступления и изуверства над беззащитными и невинными. Несмотря на все моральные наставления маркиза, выступающего в роли рассказчика, развенчанный мир в "120 днях Содома" или "Жюльетте" лишен Бога, добра и нравственности. Предоставленный самому себе во мраке этой вселенной, где узаконено страдание, человек должен сам решать, какую ему выбрать роль - мучителя или жертвы. Согласно логике иного выбора не дано.
По иронии философии, именно в этих книгах, где герои наиболее рьяно клеймят предрассудки традиционного христианства, по мнению Флобера, Сад возродил муки ада, которые с таким мастерством описывались в эпоху Средневековья, но стали столь отвратительны в эпоху Просвещения. "Если бы Бога не существовало, - сказал Вольтер, - его следовало бы выдумать". Словно стремясь создать омерзительную пародию на это заявление, маркиз демонстрирует важность мук ада в более гуманном человеческом обществе. Он развлекает своих читателей рассказами о том, как его злодеи делают героине спринцевание или клизму из кипящего масла, вводят в ее тело раскаленные докрасна железные щипцы или заставляют ее глотать тлеющие угли. "С помощью хорошенько разогретых щипцов он щиплет ее тело, сосредоточивая главное внимание на ее заднице, груди и губах Венеры". Эти детали заимствованы из "120 дней Содома", но они вполне логично могли бы предстать на полотнах Иеронима Босха или в описаниях преисподней, получивших теологическое одобрение. В другом контексте и в другое время жестокости в прозе Сада могли бы предстать скорее как химерические, чем непристойные. С его стороны являлось безусловной логической ошибкой обращаться к теме вечного наказания, вводить его в светский мир и применять к тем, чья вина состоит в красоте и добропорядочности. Но сей просчет, в основном, проявляется в работах, которые он скрывал, от которых отрекался и которые не включал в библиографию своих трудов. Вероятно, самый свой значительный труд Сад признал бы, если бы его не пришлось "подогревать" и потом дополнять деталями, превратившими произведение в чудовищный плутовской роман.

1. "Злоключения добродетели"

Хотя значительная часть "Алины и Валькура" оказалась завершена к тому времени, когда автор закончил этот более короткий роман, "Злоключения добродетели" можно считать первым завершенным произведением, дошедшим до наших дней. Его 138 рукописных страниц были написаны за две недели творческого озарения во время заточения в Бастилии. Маркиз поставил последнюю точку 8 июля 1787 года. Его масштабность и сжатость создают ощущение соответствия тематики поэтичности философской притчи. Романы, оформленные таким образом, пишутся, как правило, без особых усилий, так как представляют собой поток мыслей автора, хотя Сад не обладал способностями Сэмюэля Джонсона, который, по словам Босуэлла, создал "Расселас" всего за одну неделю, работая вечерами, чтобы окупить расходы на похороны матери. Несмотря на дурную славу более поздних вариантов, "Злоключения добродетели" оставались неопубликованными до 1930 года.
В первых абзацах книги Сад объясняет мнимую цель книги, говоря о триумфе философии, который нужен, дабы развеять тьму, скрывающую средства, стоящие на вооружении Провидения, используемые им для завершения человеческой жизни. Это, в свою очередь закладывает основы поведения и раскрывает несчастному двуногому созданию, постоянно испытывающему на себе капризы судьбы, способ понимания законов Провидения и их использования себе во благо. Сие укажет путь, каким он должен следовать во избежании сурового диктата той судьбы, для которой у нас имеется с десяток имен, но которой мы не в силах дать ни одного точного определения.
Как и в последующих версиях, книга большей частью является повестью, рассказанной молодой красивой и добродетельной "Софи" (она же - Жюстина) своей сестре Жюльетте. Отвергнутая друзьями своей семьи и респектабельными работодателями после смерти родителей, она становится объектом ложного обвинения в воровстве. Софи сбегает из тюрьмы, когда преступница Дюбуа поджигает здание и, таким образом, становится непроизвольной сообщницей Дюбуа и ее дружков. Она покидает банду и прячется в лесу, где ее находят гомосексуалист Брессак и его партнер. Он вовлекает девушку в осуществление плана по отравлению своей матери, которая в более поздней версии превращается в его тетку. Добродетельная Софи пытается помешать его задумке. В отместку Брессак и его партнер секут ее плетьми и бросают на произвол судьбы. Преступление совершено, и Брессак становится богатым. Софи попадает в дом хирурга Родена, который продвигает медицинскую науку, занимаясь вивисекцией девушек и изучая их реакцию на боль. Когда Софи предпринимает попытку освободить одну из них, хирург каленым железом клеймит ее, как воровку, и прогоняет прочь.
Все еще оставаясь девственницей и не утратив добродетельных качеств, она находит приют у отцов Сент-Мари-де-Буа, близ Оксерра. Ее злоключения теперь приобретают оттенок комичный неизбежности, присутствующей в разочарованиях Кандида в романе Вольтера. Святые отца оказываются развратниками, собравшими из молодых невинных девушек настоящий гарем. Бедняжки подвергаются всем видам сексуального поругания и, как замечает одна из них, единственной форме наказания - бичеванию. Софи теряет невинность, но предварительно насилуется всеми иными способами. После этого ее освобождают. Гарем в Сент-Мари-Дю Буа распадается, так как двое из отцов получают должности, сулящие им богатство и влиятельное положение в Церкви. Далее Софи попадает руки в негодяев, среди которых находится Дальвилль. Его высшим достижением является умение убивать любовниц таким образом, чтобы, прежде чем умереть, они еще долго бились в агонии. Банду арестовывают, и добродетельную Софи тоже задерживают. После встречи с преступницей Дюбуа, а также одним из отцов Сент-Мари-де-Буа, обвиненная в краже, убийстве и поджоге, она прибывает в Лион. Вот тогда-то ее и замечает Жюльетта, графиня де Лорсанж, сама совершившая нераскрытое убийство. Заинтересованная девушкой, она просит ту поведать ей свою историю. Когда та заканчивает свой рассказ, Жюльетта признает в Софи свою сестру Жюстину. Все становится на свои места, и многострадальная героиня обретает свободу. Но радость ее преждевременна, так как вскоре она получает хорошо продуманный удар. Вопреки тяжким испытаниям, выпавшим на ее долю, вопреки страданиям и даже смерти, она остается добродетельной и вызывает восхищение.
Жюльетта, графиня де Лорсанж, тотчас выходит из дома, взяв с собой немного денег, и приказывает заложить карету. Остальное графиня предоставляет господину де Корвилю, намекнув, что хочет сделать благочестивый завещательный отказ. Стремглав полетев в Париж, Жюльетта вступает в монастырь кармелиток, где на протяжении последних нескольких лет слывет образцом и примером для всех и каждого, заслужив эту честь как своей большой набожностью, так и мудростью духа и пристойностью поведения... О вы, кто читает эти строки, смогли бы вы извлечь из этого такую выгоду, как эта земная, но исправившаяся женщина? Смогли бы вы подняться до того, дабы уверовать, что истинное счастье кроется в сердце добродетели? Выходит, если Господь позволяет, чтобы добродетель подвергалась на земле гонениям, это значит только одно: он готовит ее к славной награде на небесах.
Кроме значения, которое имели "Злоключения добродетели" как философская притча, произведение обладало еще одним литературным достоинством. Позже это подхлестнуло популярность "Жюстины". Тема красоты и добродетели в отчаянном положении довольно типична для европейской художественной литературы, особенно после публикации в 1740-1741 году "Памеллы, или Вознагражденной добродетели" Сэмюэля Ричардсона. Она нашла повторение во втором романе Ричардсона "Кларисса" (1756), а потом, в 1782 году, в более циничном воплощении - в "Опасных связях" Лакло. На более популярном уровне красота и добродетель доминировали в готическом романе, таком близком по духу произведениям Сада, которым он так восхищался, расточая похвалу в адрес его авторов. Маркиз считал, что Мэтью Грегори Льюис в своем более откровенном по сексуальности "Монахе", публикация которого в 1796 году в Лондоне вызвала обвинительный приговор генерального прокурора, даже превзошел "гениальное воображение", как он выражался, миссис Радклиф.
Связь между готическим романом и произведениями садистской тематики даже в рамках щепетильной английской культуры оказалась более тесной, чем полагали и читатели их создатели. В 1798 году "Минерва Пресс", цитадель литературной культуры для читательниц, опубликовала "Нового монаха". Монастырь Сен-Клер в романе Льюиса преобразился в школу-интернат для молодых особ, где кипели запретные, пышущие жаром страсти и даже имелась комната для флаггеляции, где совершалось возмездие. "Кто знает, что могло произойти между вами!" - говорит миссис Род Алисе. "Я сдеру с вас шкуру, мадам, и тогда посмотрим, можно ли эту любовь изгнать из вас плетью: всему виной романы, которые вы читаете. В комнате для порки с этим быстро разберутся. Скажите привратнику, пусть закатает свой короткие рукава - работы хватит на весь вечер". Джошуа Пентатейч, священник методистской церкви, перехвативший записку любовника, замечает: "Я исполнил свой долг, теперь пусть привратник постарается".
"Новый монах" являет не только тонкое сплетение готики и садизма в художественной литературе тех дней. Он также в полном свете продемонстрировал, что готический роман был всего-навсего благоприятной почвой для страстей и мечтаний матерей и дочерей среднего класса, обеспечивших ему такой коммерческий успех. Поскольку роман предназначался для читательниц среднего класса, готические произведения заимствовали их житейский опыт и облачали его в экстравагантное платье, чтобы создавалось впечатление, что приключения выходят за рамки обыденности. Несмотря на мрачные замки, зигзаги молний на фоне апеннинских небес, зловещие пейзажи и далекие стоны, сказки, как правило, к всеобщему удовлетворению завершались благопристойно. Негодяи с именами типа Монтони или Шедони оказывались всего лишь несговорчивыми дядьями или непонимающими отцами. Героини с именами Джулия и Эмили были благоразумными представительницами среднего класса. Дрожащая красавица, запертая в логове тирана, - это приукрашенный вариант непослушной дочери, отправленной в постель без ужина. Своды Сан-Стефано в Неаполе с далекими криками истязаемых жертв - ничто иное, как причитания испорченной, с дурными манерами, дочери, разносящиеся по спальне. Отдавать дань справедливости жанру пришлось Саду и другим авторам, вдоволь насмотревшимся на ужасы политического террора.
Рассуждения маркиза относительно готического романа появились в 1800 году в "Преступлениях из-за любви". "Злоключения добродетели" увидели свет двумя годами раньше первой публикации Анны Радклиф, и на десятилетие опередили ее наиболее знаменитые романы - "Удольфские тайны" (1794) и "Итальянец, или Исповедальня черных грешников" (1797). Но этот литературный жанр процветал в Англии со времен выхода в свет "Замка Отранто" Горацио Уолпола в 1764 году. Его влияние стало еще более заметным в тот период, когда Сад переписывал свой первый роман, превращая его в "Жюстину".
Маркиз в 1800 году указал на слабость подобной литературы, приспособленной для благополучного среднего класса, ограждающей домохозяек и дочерей от больших проблем европейской жизни, которых в восемнадцатом веке хватало с избытком. "Не существовало ни одного человека, кто за последние четыре-пять лет не пережил бы большего несчастья, чем то, что способен нарисовать в литературе самый лучший романист за столетие. Поэтому возникла необходимость призвать на помощь адские силы, дабы возбудить интерес и найти в царстве фантазии те вещи, которые нам и без того слишком хорошо известны, благодаря исследованию повседневной жизни человечества в этот век стали". Мягкость английской готики выглядела совершенно неприемлемо на французский взгляд Сада. Более того, сентиментальность романтизма, нежные чувства героев и героинь художественной литературы конца восемнадцатого века сделала подобные фигуры вполне пригодными для мук и испытаний суровой действительности. Чувствительность, высмеянная Джейн Остин в "Чувстве и чувствительности", также делала действующих лиц романов более подходящими, - чем их сильные предшественницы, объектами для достижения целей Сада.
Описания маркизом Сент-Мари-де-Буа или крепости Роланд, вероятно, послужили для Анны Радклиф прототипом при создании ландшафта в Удольфо или сводов Сан-Стефано в "Итальянце". Но для добродетельной и красивой героини Сада нет спасения, как нет надежды, что все, как выясняется, было хорошо с самого начала. Повторяющиеся звенья цепи ужасов заканчиваются изнасилованием или содомией, кнутом или каленым железом, реальностью бурбонских репрессий, смешанных с революционным насилием.
Даже на сравнительно менее жестоких страницах "Злоключений добродетели", когда Дальвилль ведет Софи в замок бандитов, радклифский пейзаж является не более чем прелюдией к вещам, не известным более мягкой готической литературе. Как и в сцене похищения Роландом в "Жюстине", Дальвилль и его красивая жертва идут горными ущельями, пока не появляется мрачное строение, "возвышающееся на самом краю жуткой пропасти, которое, казалось, балансирует на остроконечной вершине скалы, и может служить местом обитания разве что призраков, но никак не живых людей". На фоне столь романтического описания героиня вскоре становится пленницей в замке Дальвилля. Далее совершается то, что представляется совершенно немыслимым для готического буржуазного романа - ее бесцеремонно раздевают и привязывают к колесу вместе с другими девушками. В таком положении им не избежать ласк бандитов или плети Дальвилля.
Сад наносит еще один чувствительный удар по сентиментализму традиционной готики: он измышляет некую привязанность, возникающую между героиней и отдельными из ее преследователей, словно намекая на признаки мазохизма в Софи. Ее приводят к Брессаку, который вознаграждает девушку безразличием к такой любви и заставляет ее высечь. Он женоненавистник и гомосексуалист, единственный мужчина на протяжении всего повествования, который так и не переспал с ней. Она проявляет некоторую привязанность к Дюбуа и даже искорку интереса к Антонену, одному из отцов Сент-Сари-де-Буа. Но выше любой личной привязанности стоит верность собственной добродетели и страданиям, которые она ради ее терпит. Во время первой встречи с Дюбуа Софи клянется скорее согласиться переносить страдания из-за своего добродетельного поведения, чем наслаждаться богатством мира, которое может свалиться на нее в результате преступной деятельности. Сад утверждал, что награда ей уготована на небесах. Хотя в свете последних теорий мазохизма может возникнуть вопрос: а не получала ли она вознаграждение непосредственно на страницах романа?

2. Алина и Валькур

Самой крупной из публично признанных работ Сада является его "философский роман", над которым он трудился в Бастилии с 1785 по 1788 годы. Он был опубликован в восьми томах в 1795 году, сразу после того, как печатный процесс прервался из-за ареста и казни издателя Жируара.
По плану роман должен состоять из серии писем в духе Ричардсона, в которых описывалась несчастная любовь Алины и Валькура. Все это весьма напоминало "Клариссу". Сад уже читал это произведение, вызвавшее его восхищение. Ситуация, в которой действуют герои, довольно банальна. Алина - дочь президента де Бламона. Она влюбляется в бедного, но благочестивого Валькура. Ее мать одобряет выбор дочери, но ему противостоит расчетливый и похотливый Бламон. Вместо этого он делает необходимые приготовления для брака чистой сердцем Алины с одним из своих приятелей, развратным и трижды вдовым финансистом, Долбургом. Бламон пускается во все тяжкие, только бы навязать свою волю Алине, а также собственной жене, которую, в конце концов, отравляет руками соблазненной им горничной. Он предпринимает попытку подкупить, а потом и убить Валькура. В завершение Бламон и Долбург увозят девушку в уединенный дом, чтобы продолжить там уговоры. Оказавшись в их руках, Алина обращается к единственному доступному ей средству сохранить верность самой себе и Валькуру: она совершает самоубийство.
В повествовании встречается ряд второстепенных женских персонажей. Наиболее интересным из них является Софи. Бламон считает эту юную особу своей незаконной дочерью. Тем не менее это не мешает ему избивать ее и совершать над ней сексуальное надругательство. Сие придает роману намек на инцест, свойственный ряду повестей Сада в "Преступлениях из-за любви", над которыми он работал в то же время. Но в этом романе такое предположение опровергается: Бламон узнает, что Софи - вовсе не его ребенок.
"Алина и Валькур" по своему основному сюжету также является тщательно продуманной повестью об испытаниях добродетели. Сад хорошо потрудился над созданием характеров. Эта работа представляется благодарной попыткой продолжить развитие сентиментального романа с того места, где его оставил Сэмюэль Ричардсон. Длительное раскручивание основного сюжета прерывается двумя яркими рассказами путешественников, настолько перегруженными подробностями и сильными по описанию, что отвлекают внимание читателя от главных персонажей.
Повествование Сенвилля в какой-то степени похоже на продолжение четвертой книги "Путешествий Гулливера", в котором автор развенчивает моральные традиции европейского общества, сравнивая их с примитивными человеческими культурами. Повествование Свифта словно переписано под впечатлением путешествий капитана Кука. В романе на какое-то время даже появляется сам Кук, когда возникает подозрение, что пропавшая Леонора может находиться на борту корабля ее Величества "Дискавери". Путешествуя по Западной Африке и Тамо, Сенвилль открывает для себя причудливые, дикие племена, используемые автором с той же целью, с какой Свифт использовал иеху и уйхнхнмов в путешествиях капитана Гулливера. Характерной для Сада темой остается утверждение об отсутствии единого морального кодекса, основанного исключительно на законах и традициях человеческого общества. В силу того, что мораль и добродетель на этой стадии являются логической нелепостью, Сенвилля с традициями Бубуа знакомит Сармиенто, португалец, "ставший туземцем" (как сказано о нем в повествовании).
"Пока мы разговаривали, Сармиенто водил меня из комнаты в комнату, чтобы я мог увидеть весь дворец, за исключением содержащихся в секретном месте гаремов, составленных из наиболее прекрасных экземпляров обоего пола. Но ни один из смертных не мог переступить их порога.
- Все девушки принца, - продолжал Сармиенто, - их двенадцать тысяч - подразделяются на четыре класса. К той или иной группе он относит женщин после того, как ему в руки юных особ передает выбравший их для него мужчина. Самые высокие и сильные девушки, прекрасного телосложения, составляют отряд, из которого формируют охрану дворца. Группа, известная под названием "пятьсот рабынь", составлена из тех, что подчиняются охранницам, о которых я уже говорил. Сюда обычно входят девушки в возрасте от двадцати до тридцати лет. На них лежит ответственность обслуживать принца во дворце, а также ухаживать за садом. Как правило, они созданы для выполнения лакейской работы. Третий класс составлен из девушек в возрасте от шестнадцати до двадцати, помогающих при жертвоприношениях. Прекрасные создания для приношения жертвы богам выбираются именно из этой группы. Четвертый класс составляют наиболее красивые и прелестные девушки младше шестнадцати лет. Из этой группы отбираются юницы для интимных утех принца. Если бы попалась белокожая девушка, ее сразу бы определили в этот же класс.
- А такие попадались? - торопливо перебил я.
- Пока нет, - ответил португалец, - но принц жаждет иметь их. Он прилагает всевозможные усилия, чтобы заполучить хотя бы одну.
При этих словах надежда, похоже, возродилась в моем сердце.
- Несмотря на такое групповое деление, - продолжал португалец, - девушки любого класса могут стать объектом жестокости тирана. Когда он выбирает ту или иную, то посылает офицера, дабы нанести ей сто ударов плетью. Этот признак благосклонности походит на носовой платок султана Византии. Он свидетельствует о чести, выпавшей на ее долю. Потом она следует во дворец, где удостаивается свидания с принцем. Поскольку в один день он использует значительное количество девушек, сообщение, о котором я говорил тебе, получают каждое утро множество избранниц.
Мысль об этом заставила меня содрогнуться. "О, Леонора, - сказал я про себя, - если ты попала руки такого чудовища, и я не могу защитить тебя, может ли быть, чтобы твое прелестное тело, обожаемое мною, оказалось так неучтиво высечено?"...
Я последовал за свои проводником, который проводил меня в особняк, построенный в стиле покоев принца, разве что без того размаха. На камышовых подстилках два молодых негра накрыли нам ужин. Мы сели на африканский лад, поскольку наш португалец стал настоящим туземцем, переняв нормы нравственного поведения и обычаи местного народа, в обществе которого очутился.
Принесли кусок жареного мяса, и мой набожный господин произнес благодарственную молитву (ибо религиозные убеждения никогда не покидают португальцев), затем предложил мне ломтик разрубленной туши, поставленной на стол.
Меня помимо воли проняла дрожь. , - Братец, - сказал я с нескрываемым беспокойством, - дай мне честное слово европейца. Не может ли это блюдо, которым ты меня сейчас потчуешь, случайно быть кусочком бедра или попки одной из тех девушек, чья кровь совсем недавно пролилась на алтарь твоего повелителя?
- Что? - холодно отозвался португалец. - Почему тебя волнуют подобные банальности? Неужели ты думаешь, что можно жить здесь, не подчиняясь традициям этой страны?
- О, черный прихвостень! - вскричал я, вскакивая из-за стола и чувствуя, как меня выворачивает наизнанку. - От твоего угощения у меня дрожь по телу! Я скорее сдохну, чем прикоснусь к нему! И над этим жутким блюдом ты смеешь еще просить господнего благословения? Ужасный человек! Когда ты подобным образом стараешься сочетать преступление и верования, становится ясно, что ты не собираешься скрывать из какой страны ты родом! Держись от меня подальше! Мне давно следовало понять, кто ты есть на самом деле, без твоей помощи!
Я в ужасе уже намеревался покинуть дом, когда Сармиенто удержал меня.
- Постой, - произнес он. - Я прощаю тебе это отвращение. Отнесем его на счет привычного тебе мышления и патриотических предубеждений. Но ты заходишь слишком далеко. Тебе нужно прекратить создавать себе трудности и приспособиться к своему нынешнему окружению. Мой дорогой друг, отвращение - это всего лишь слабость, незначительный дефект твоего характера, от которого мы не стремились избавиться по молодости и который завладевает нами, если мы ему позволяем.... Когда я прибыл сюда, то, как и ты, оказался под влиянием национальных предрассудков. Я видел недостатки во всем и считал, что все это абсурдно. Обычаи этого народа пугали меня не меньше, чем их нравственные устои. И все же я теперь в значительной степени похож на них. Мы в гораздо большей степени являемся созданиями, для которых главенствующее место занимают привычки, а не наследуемая природа, мой друг. Природа просто создает нас, а формирует нас привычка. Нужно быть идиотом, чтобы верить, что такое понятие, как добро, в плане морали существует на самом деле. Все типы поведения, от одной крайности до другой, хороши или плохи в зависимости от страны, выносящей суждение. Человек разумный, намеревающийся жить в мире и согласии, приспособится к любому климату, в котором окажется. Когда я был в Лиссабоне, то вел себя точно так же, как ты сейчас. Здесь в Бутуа я живу так, как и местные негры. Что, скажи на милость, хотел бы ты получить на ужин, если не желаешь есть пищу, которую едят все? У меня есть старая обезьяна, но боюсь, она будет очень жесткой. Я велю пожарить ее для тебя".
Являются ли эти страницы проявлением черного юмора, зависит от предрассудков читателя. Тем, кто находит всякую плоть столь же отвратительной пищей, как любые могильные останки, существенная разница во вкусах плотоядных и каннибалов может показаться комичной. Но для плотоядных юмор представится несколько натянутым. Все же, с какой стороны не взгляни, экстравагантность Сада в значительной мере соответствует неординарности утопической сатиры Свифта и Сэмюэля Батлера в "Иерихоне". Он основывается на совершенно нелогичном вкусе европейцев, отдающих предпочтение говядине, баранине или свинине перед мясом крыс, мышей, кошек, собак или даже сочных юных особ. Ближайшую параллель можно провести не с работой маркиза, а, вероятно, со "Скромным предложением" Свифта, написанным в 1729 году, с его планом заставить голодающее население Ирландии продержаться, питаясь собственными детьми, которые еще не были употреблены в пищу отсутствующими английскими помещиками.
Позволив Сармиенто продолжать образование Сенвилля, Сад постоянно возвращается к теме женщины как субъекта рода и абсурдности проявлять восхищение или мягкость к беременным. Это состояние, на его взгляд, всего лишь простая телесная функция и достойна не больше похвалы или порицания, нежели пищеварение или испражнение. Так же логично насмехаться над беременностью или наказывать ее, как и поощрять или защищать ее. В перенаселенной стране она может восприниматься как преступление против общества. Бутуа исповедует именно эту точку зрения. Беременная женщина рассматривается здесь в качестве объекта для насмешек и оскорблений. Беременность мешает женщине выполнять ее другие обязанности, среди которых, по свидетельству Сенвилля, есть и такая, когда муж впрягает супругу в плуг и погоняет кнутом.
История Леоноры, разлученной с ее возлюбленным, полна всяких событий, но скучна по сравнению с его приключениями в Бутуа. Кульминационным пунктом ее скитаний становится ожидание казни, когда она предстает перед королем Сеннаром в облике африканского юноши. Леонора и ее спутник дон Гаспар, а также группа мужчин и женщин совершили преступление, карающееся смертной казнью. Оно заключалось в том, что все они прошли в опасной близости от храма, где хранится "орган Магомета". Король и его гарем собрались, чтобы поглядеть на казнь, в конце которой жертвы будут посажены на кол. Дон Гаспар пытается спасти Леонору, выдав ее за мальчика из дружественного африканского племени. С этой целью ее лицо и шею он выкрасил в черный цвет. Король, однако, настаивает, чтобы девушку казнили вместе со всеми. Не тронули его и мольбы молодых арабских женщин, бросившихся к его ногам. Король заверяет их, что для него станет "наивысшим блаженством видеть их способность выдержать приготовленную для них пытку так же долго, как и мужчины". Все же Леонора остается в живых и рассказывает о своем спасении, ставшим для нее таким же сюрпризом, как и для читателя.
"Все мои мысли обратились к Сенвиллю. "О, несчастный возлюбленный, - воскликнула я, - больше мне не увидеть тебя! То, что произойдет сейчас, хуже любого ножа в венецианской темнице. Дай мне скорее умереть! Но только не на колу!" У меня рекой хлынули слезы. Гаспар, забыв о собственной беде, не уставал вытирать их своей рукой. То же отчаяние охватило всю нашу маленькую группу. Мужчины ругались и негодовали. Женщины, которые всегда оказывались слабее, даже страдая, просто плакали или голосили. В печальной комнате ничего, кроме проклятий и воплей, слышно не было. В ушах палача, который собирался принести нас в жертву, они, несомненно, отзывались сладкой музыкой. Действительно, он вместе со своими женщинами пришел обедать в соседнюю комнату, так что на досуге мог сполна насладиться нашими страданиями.
Наконец настал роковой час, когда нас доставили к месту казни. Я не могла без содрогания слушать удары хлыста и теснее прижалась к Гаспару. Похоже, несмотря на то, что и он должен был умереть, мой спутник старался поддержать меня. Король занял свое место и обвел арену смерти взглядом. Чудовище насладилось зрелищем казни двух турок, четырех европейцев и нескольких арабских девушек. Остались только Гаспар и я. Палач и его помощники сначала подошли ко мне...
Ритуал в какой-то момент напоминал способ наказания детей, хотя во всем остальном не имел с ним ничего общего. Но для этого полагалось лечь и обнажить место, начинающееся пониже спины. Это делалось для того, чтобы кол мог свободно войти в место, выбранное для истязания. На глазах монарха все, что мешало осуществлению этого действия, убиралось. Но представьте мои ощущения, когда они увидели меня раздетой, а я услышала, как в толпе один за другим раздаются крики замешательства. Даже палач в ужасе отшатнулся от меня. Одолеваемая собственным страхом, я совсем не подумала о том смятении, которое может вызвать совершенно белый зад при моем черном как смоль лице.
Их всех обуял ужас. Некоторые приняли меня за божество, другие - за чародея. Но все, испугавшись, разбежались. Лишь король, менее легковерный, чем все остальные, приказал доставить меня к нему для осмотра. Гаспара тоже схватили. Вперед вышли переводчики и спросили, что означает такая моя пегость, которой в природе они раньше не встречали. Способа обмануть их не было. Пришлось рассказать правду. Король велел мне умыться у него на виду и надеть женское платье. К несчастью, в этом новом облачении он нашел меня весьма привлекательной, в связи чем объявил, чтобы я сегодня же ночью готовилась к чести доставить ему удовольствие".
Не стоит говорить, что и Сенвилль, и Леонора выжили, и вернулись в Европу, принеся удивленному Веку Просвещения известия о мрачных обычаях, которых с позволения природы и логики придерживаются в отдаленных уголках света.

3. "Преступления из-за любви и короткие истории, новеллы и фаблио"

Все работы Сада - автора коротких рассказов и новелл, "французского Боккаччо", удобнее рассмотреть вместе. "Преступления из-за любви" в четырех томах с очерком о романе увидели свет при жизни автора в 1800 году. Собрание "Коротких историй, новел и фаблио" до 1927 года не публиковалось. Эти два названия составляют общий источник коротких рассказов Сада, откуда в 1800 году он отобрал для публикации наиболее трагические или мелодраматические истории.
Уже цитировались некоторые из высказываний маркиза относительно романа восемнадцатого века. Он превозносит английскую литературу, особенно работы Ричардсона и Филдинга, "которые научили нас, что ничто не способно так вдохновить романиста, как глубокое изучение человеческого сердца, этого истинного лабиринта природы". Ричардсон, с этой точки зрения, демонстрирует в "Клариссе" одну особенность: литературе нет нужды прибегать к легкому триумфу добра над злом, дабы донести до людей красоту добродетели и мерзость греха. "Если бы бессмертный Ричардсон в конце двенадцати или пятнадцати томов добрался до добропорядочного финала, обратив Ловеласа и спокойно женив его на Клариссе, стал бы читатель проливать слезы умиления, сейчас исторгаемые из каждого чувствительного существа, если бы повествование приняло такой оборот?"
Безусловно, готический роман с его экстравагантными ужасами Сад воспринимает как "неизбежное следствие революционных потрясений, которые ощутила вся Европа". Но особая сексуальность и ужас "Монаха" М.Г. Льюиса представляются маркизу более убедительными, чем более мягкий, домашний, роман миссис Радклиф. В другом пласте революционной литературы Сад замечает своего соперника Рестифа де ла Бретонна, находя у него "посредственный, простецкий стиль, приключения самого отвратительного пошиба, всегда заимствованные из худших слоев общества: короче говоря, талант ни в чем, кроме многоречивости, за которую поблагодарить его могут разве что дельцы "перченой порнографии". Подразумевая таких надоед, как Рестиф, маркиз возмущается: "Пусть больше никто не посмеет приписывать мне авторство "Жюстины". Я не писал книг такого рода и клянусь - никогда не напишу".
Мрачные драмы "Преступлений из-за любви" отличаются по качеству и достоинствам. Все же в них красной нитью проходит тема инцеста. В новелле "Флорвилль и Курваль" героиня нечаянно становится второй женой собственного отца. Далее ее совращает собственный брат. В "Доргевилле" интимные отношения складываются между братом и сестрой. В "Лауренсии и Антонио", повести времен Ренессанса о семействе Строцци, отец стремится обольстить жену сына, пока Антонио воюет вдали от дома. В наиболее сильной из новелл "Эжени де Франваль" описывается, как героиню с детских лет развращает отец, заставляя ее служить его усладе, чем она занимается с четырнадцати лет. Напрасны увещевания преданной матери, старающейся призвать их к достойному поведению. Эжени научена презирать принципы добродетели. Она ненавидит мать, свою соперницу в привязанности отца. Подобно ряду других новелл, эта "трагическая повесть" опирается на готические сцены и мелодраму. Тематика рассказов может показаться шокирующей, но в их описании практически нет ничего такого, что могло бы вызвать нарекания. Их мораль беспримерна, добродетель торжествует, зло наказано, виновные и даже невинно обманутые погибают в процессе возмездия. В опубликованной версии 1800 года Сад исключил некоторые сомнительные куски, но даже описание первой ночи Франваля с его четырнадцатилетней дочерью является довольно невинным в сравнении со сценами из других опубликованных произведений маркиза.
Франваль, в соответствии с характером, которым, как нам известно, он обладал, наделен такой утонченностью лишь для того, чтобы стать более искусным обольстителем, вскоре обманул доверчивость своей дочери. С помощью принципов бессчетных наставлений и искусства, позволившего ему восторжествовать в последний момент, Франваль смел все преграды и достиг своей грязной победы. Безнаказанно для себя он нарушил девственность, на защиту которой был поставлен природой и своим именем отца.
В этом взаимном безумии прошло несколько дней. Эжени уже достигла возраста, чтобы познать удовольствия любви. Ободряемая доводами Франваля, она отдавалась ему безрассудно. Он раскрывал ей все тайны, показывал все способы. Чем более возрастала приносимая дань, тем надежнее запутывалась его жертва. Принимать этот "дар" она была готова сразу в тысяче алтарей. Эжени разжигала воображение своего любовника тем, что не достигла еще совершеннолетия. Она сетовала на возраст и на невинность, которые не мешали ей быть достаточно соблазнительной. И если она желала быть лучше обученной, то делалось это ради единственной цели: знать все, что способно возбудить ее любовника.
Сад также убрал из рассказа, написанного во время одиноких ночей в Бастилии, описание эротических поз юной особы в "живых" картинах, демонстрируемых в спальне товарищу Франваля, Вальмону.
"Все было готово, чтобы успокоить ум Вальмона, и встреча произошла, примерно час спустя, в комнате девушки. Там, в богато убранных покоях, на постаменте стояла Эжени, изображавшая дикарку, утомленно прислонившуюся после охоты к стволу пальмы. В высоких ветвях дерева скрывались лампы, размещенные таким образом, чтобы свет от них падал на прелести красавицы, освещая их и выделяя, словно по замыслу большого художника. Сей интимный театр, живую статую, окружал канал, наполненный водой, в шесть футов шириной. Для юной дикарки это служило своего рода защитой и ни с одной стороны не позволяло к ней приблизиться. У края этого рва поставили кресло для шевалье. К сидению тянулся шелковый шнур, дергая который, можно поворачивать постамент и разглядывать предмет восхищения со всех сторон. Занимаемая ею поза в любом положении позволяла ей охотно демонстрировать себя.
Граф, спрятавшись за декоративной чащей, мог одновременно видеть и свою любовницу, и своего друга. Созерцание, по их позднему соглашению, могло длиться полчаса. Вальмон, очарованный зрелищем, сел. Он был готов поклясться, что столько чар для обозрения никто ему раньше не выставлял. Шевалье всецело отдался восторгу, действовавшему на него возбуждающе. Шелковый шнур то и дело двигался, каждый раз доставляя ему новое наслаждение. Бальмонт просто не знал, чем пожертвовать, что выбрать: Эжени выглядела так прекрасно. Минуты летели быстро, как это часто случается в подобных ситуациях. Пробил час. Шевалье забылся, и в адрес богини, алтарь которой оставался для него запретным, посыпались проклятия. Упал газовый занавес, настало время уходить".
Эротика такого сорта, не говоря уже о сценах, когда Эжени с презрением отвергает любовь матери, предложенную ею в обмен на сексуальное внимание отца, не могла появиться в мягком английском готическом романе Клары Рив или Анны Радклиф.
Мадам де Франваль подкупила одну из служанок Эжени. Пособие по старости, многообещающее будущее и ощущение правильности собственного поступка помогли ей завоевать доверие горничной, которая ручалась, что мадам уже на следующую ночь будет иметь веские доказательства собственных несчастий.
Время пришло. Бедную мать проводили в темную комнату, смежную с покоями, где ее вероломный муж каждую ночь гневил небо и нарушал данные брачные обязательства. В углу на столике стояло несколько зажженных свечей, освещавших место преступления. Алтарь был готов, и девушка уже разместилась на нем.
Вошел мужчина, собиравшийся принести ее в жертву. Мадам де Франваль ничего не оставалось, кроме отчаяния, поруганной любви и мужества. Она распахнула двери, за которыми скрывалась, и, ворвавшись в комнату, упала, рыдая, на колени перед распутной, готовящейся к инцесту парой. Несчастная закричала, обращаясь к Франвалю:
"О ты, кто стал причиной такой моей скорби, ты, от кого не заслужила я такого к себе отношения и кого я все еще обожаю, несмотря на все причиненные мне страдания, посмотри на мои слезы и не отвергай меня! Молю тебя, будь милостив к этой бедной девочке! Запутавшаяся в зыбкости собственной морали, обманутая твоими чарами соблазнителя, она надеется найти счастье в чреве бесстыдства и греха. Эжени! Эжени! Неужели ты вонзишь кинжал в ту самую грудь, что даровала тебе жизнь? Не позволь увлечь себя в пучину кары, которая еще не настигла тебя! Иди ко мне! Мои объятия открыты, чтобы принять тебя! Посмотри на свою несчастную коленопреклоненную мать, умоляющую тебя не оскорблять честь и не гневить природу! Но, если вы двое намерены отвергнуть меня, - продолжала обезумевшая от отчаяния женщина, приставив к сердцу нож, - смотрите, как избегу я тех страданий, на которые вы меня обрекаете. Моя кровь окропит вас, и задуманное преступление вам придется совершать на моем остывающем трупе!"
Те, кто уже раскусили этого негодяя Франваля, могли не сомневаться, что его грубая душа воспротивится увиденному. Непостижимым оказалось то, как Эжени могла остаться равнодушна к этой сцене.
"Мадам, - сказала развращенная юная особа, проявляя жесточайшее безразличие, - хочу вас заверить, что клевету, адресованную вами вашему мужу, я воспринимаю как полнейшую бессмыслицу. Разве он не хозяин своим собственным поступкам? И, если ваш муж одобряет мое поведение, какое вы имеете право обвинять меня? Подумайте о вашем собственном удовольствии и развлечениях с господином де Вальмоном. Разве мы помешали вашим наслаждениям? Будьте любезны позволить нам предаться нашим утехам или пусть вас не удивляет, если попрошу вашего мужа выпроводить вас отсюда".
Франваля уговаривать не пришлось. Он схватил свою жену за волосы, выволок ее из комнаты и спустил вниз по лестнице. Там ее бесчувственную и обнаружила прислуга. Несколько месяцев спустя он наставляет Эжени отравить супругу. Но в конце концов порок наказан, и девушка умирает от угрызений совести, а Франваль совершает самоубийство. История завершается великолепным финалом, написанным самыми мрачными красками. В поисках жены и дочери Франваль бредет темным лесом, сквозь завывания ветра звучит погребальный колокол. "Непроницаемый полог ночи все еще висел над лесом... Слышался скорбный колокольный звон, бледный свет факелов на какое-то время пронзил мрак, вспыхнув искрой невообразимого для чувствительной души ужаса". Два гроба ожидали своего погребения. По наущению отца Эжени отравила мадам де Франваль и вскоре умерла сама. Франваль в порыве чувств хватает остывшее тело своей жены и в минуту слабости пронзает себя кинжалом.
"Эжени де Франваль" является образцом великолепной прозы в жанре романтической готики и по своим художественным достоинствам занимает одно из первых мест среди произведений Сада. Эту повесть он написал в течение первой недели марта 1788 года во время своего заточения в Бастилии. В описании поругания материнских чувств мадам де Франваль она предвосхищает еще более жестокие и откровенные события "Философии в будуаре". Созвучность обоих произведений усиливается также общим именем юной развращенной героини. В то время как "Философия в будуаре" относится, главным образом, к литературе ниспровержения морали, "Эжени де Франваль" принадлежит к традиционной нравственной готике. Несмотря на подробное описание преступления инцеста, мораль повествования заключается в том, что преступники рано или поздно поплатятся за свои прегрешения.
"Короткие рассказы, новеллы и фаблио" Сада большей частью представляют собой комическую копию мелодрам "Преступлений из-за любви". Сборник составлен из двадцати шести произведений, включающих как короткие анекдоты, так и полномерные повести. Есть среди них небольшое количество темных и мрачных, как "Эмилия де Турвилль, или Братская жестокость", большинство же являются легкими и сардоническими, как "Мистифицированный судья".
Именно в этом произведении, написанном в Бастилии, Сад решил отыграться на судьях, присяжных заседателях и адвокатах. Эти люди, на взгляд маркиза, проявили предубежденность, бесчестность, презрение и очевидную глупость, когда рассматривали якобы совершенные им преступления и признали его виновным в них. Выставляя закон в образе осла, Сад пригвождает его к позорному столбу в облике господина де Фонтани, президента высокого суда в Эксе. Давая характеристику этому "виду животного", Сад называет его "педантичным, легковерным, упрямым, тщеславным, трусливым, болтливым и от рождения глупым... с тонким птичьим лицом, грубым голосом Панча, тщедушным, долговязым, костлявым и смердящим, словно труп".
Именно за такого старого дурня и выдает замуж свою юную дочь барон де Терозе, оставив в полном отчаянии ее возлюбленного драгуна, графа Д'Элбена. Но молодой человек и его друзья клянутся использовать все средства, только бы не допустить осуществления брачных отношений; тогда господин де Фонтани будет сам искать возможности признать их недействительными.
Сначала в питье жениха добавляется снадобье, и его мочевой пузырь обильно заливает брачное ложе, прежде чем он успевает завладеть своей молодой женой. Затем девушка так долго занимается приготовлениями, что судья засыпает. (До этого его кровать приподнимают над полом на двадцать футов). Когда ночью де Фонтани встает, чтобы облегчиться, то падает на другое ложе, приготовленное для него внизу. Его заверяют, что ничего подобного не могло произойти и, он принимает случившееся за наваждение. Далее судью сбрасывают в свинарник, и на протяжении двенадцати дней больного врачует фальшивый доктор. После этого обманным путем де Фонтани заставляют переспать со старой негритянкой, выдавая ее за его жену. Сад даже заимствует эпизод из "120 дней Содома", когда судья сидит на стульчаке, сиденье которого вымазано хорошо схватывающимся клеем, так что он не может подняться. Один из его мучителей под предлогом помощи помещает под него спиртовку. Испуганный видом огня, несчастный вскакивает с места с такой силой и помощью со стороны своих мучителей, что оставляет на покрытом клеем сиденье аккуратный кружок кожи.
Естественно предположить, что теперь де Фонтани ищет возможности расторгнуть брак. Наконец юная героиня получает свободу, чтобы выйти замуж за своего возлюбленного. В свете последнего заточения Сада, трудно упрекать его в литературной мести этому типу бюрократа от правосудия. Но наиболее откровенным отрывком является тот, в котором Фонтани отправляют в замок его тестя, чтобы изгнать каких-то беспокойных призраков. "Призраками", естественно, выступают все те же переодетые молодые заговорщики. Они преследуют озадаченного судью перечислением его прегрешений и совершенных им преступлений, затем нападают на него и избивают. Последнее правонарушение господина де Фонтани оказалось совершено с помощью закона против самого Сада, когда маркиза привлекли к судебной ответственности.
Ниже следует перечисление преступлений самого судьи.
В 1750 году он приговорил одного бедолагу к колесованию. Его единственное прегрешение состояло в том, что он отказался отдать свою дочь слуге закона на потребу.
В 1754 году за 2000 крон де Фонтани пообещал спасти одному человеку жизнь. Но тот не смог собрать нужной суммы, и его повесили.
В 1760 году, услышав пренебрежительный отзыв о нем какого-то мужчины в городе, судья на другой год по обвинению в содомии отправил того на костер, несмотря на то, что у бедняги имелась жена и целая орда ребятишек, а все показания свидетельствовали против его вины.
В 1772 году одного молодого человека из провинции оскорбила куртизанка. Тогда он решил безобидно проучить ее и, как следует, высек плетью. Но этот презренный болван, а не судья, превратил развлечение в "преступление". Он убедил своих коллег по суду, что речь идет об убийстве, отравлении, и в этом нелепом утверждении все они пошли у него на поводу. Они обесчестили молодого человека, испортили его репутацию, но, так как он находился вне их досягаемости, осмелились нанести ему еще одно оскорбление, вынеся ложный смертный приговор.
В последнем юридическом произволе Сад воссоздает несправедливость по отношению к нему самому, проявленную высоким судом Экса после скандала с отравлением в Марселе. "Призраки" достаточно громко, чтобы жертва слышала, обсуждают, что можно сделать с Фонтани. "Может стоит колесовать его?" - предлагает один из них. "Лучше остановиться на повешении или сожжении", - предлагает другой. В завершение главный призрак решает проявить "снисхождение и умеренность", приказав - вполне в садовском духе - нанести пятьсот ударов плетью.
Когда заговорщики возвращаются, они притворяются, что сами тоже пострадали от рук призраков, хотя не так жестоко, как он. Они предлагают ему подать своим коллегам по суду, "издавна проявлявшим повышенный интерес к телесным наказаниям", официальную жалобу на призраков. Он должен предъявить следы побоев суду, как когда-то Демосфен обнажил перед судом грудь своей красивой клиентки. Но, в первую очередь, ему следовало предъявить свою задницу присяжным поверенным парижского суда, прославившихся на весь мир тем, что в 1768 году проявили столько интереса к состоянию зада Роз Келлер.
Из всех рассказов собрания Сада, опубликованного после его смерти, "Мистифицированный судья" является наиболее удачной политической сатирой. Он сочетает в себе ярость личного возмездия с любовью к тщательно продуманному фарсу, который мог бы сослужить хорошую службу его отдельным драматическим произведениям. В этой работе и ряде других коротких рассказов он доказал: его стремление стать французским Бокаччио конца восемнадцатого века не лишено оснований.
"Злоключениям добродетели", "Алине и Вальку-ру", а также коротким повестям противостоит мир тайного творчества Сада. Тайным оно считается в том смысле, что отдельные вышедшие из-под его пера произведения оказались либо спрятаны, как обстояло дело со "120 днями Содома", либо он отрекся от них, как в случае с "Жюстиной" и ее различными производными. Сомневаться в его авторстве, естественно, не приходилось. В тесном кругу маркиз признавался в создании "Жюстины". "120 дней Содома" были написаны его собственной рукой, и некоторые эпизоды из них встречались и в других произведениях Сада. В 1801 году во время обыска конторы Массе полиция изъяла экземпляр "Жюльетты", написанный рукой маркиза. "Философия в будуаре" официально считалась творением покойного автора "Жюстины", романа, от создания которого еще здравствующий Сад продолжал отрекаться. Первым крупным предприятием в мире секретного авторства стал его труд "120 дней Содома".

4. "120 дней Содома, или Школа либертинажа"

Работа над так и незаконченной рукописью "120 дней Содома" занимала вечера Сада в Бастилии на протяжении октября и ноября 1785 годов. Строилась она, очевидно, на основе набросков, сделанных летом и ранней осенью. Длинный рукописный свиток, спрятанный в стене Бастилии, пережил разграбление большой тюрьмы, но увидеть его снова маркизу не довелось. После разрушения тюрьмы в развалинах камеры Сада рукопись обнаружил Арн де Сен-Максимен. До конца девятнадцатого века она находилась в собственности семьи маркиза де Вильнев-Тран, затем продана немецкому коллекционеру. Ее копия, представленная как часть новой литературы сексуальной патологии, частным образом была опубликована в Берлине в 1904 году. Согласно свидетельству издателей, издание предназначалось исключительно для ученых, медиков и правоведов. Только в 1931 году при участии Мориса Гейне в Париже появился первый том более точного и скрупулезного, издания. Но и этот тираж оказался весьма ограниченным. На протяжении последующих тридцати лет незаконченный роман оставался в одном ряду с такими избранными произведениями, как "Капитал", "Сексуальная психопатология" Краффт-Эбинга и "Толкование снов" Фрейда, о которых больше говорили, нежели читали. Именно в этой роли литературной шутки, она фигурировала в романе Альдо Хаксли "После многих лет" (1939). Джереми Пордидж, составляя каталог библиотеки одного страдающего ипохондрией калифорнийского миллионера, обнаружил полную иллюстрированную версию "120 дней Содома", опубликованную в восемнадцатом веке. Его первоначальный владелец в Англии замаскировал том, поместив в переплет "Книги распространенных молитв".
В действительности под обложкой скрывался незавершенный роман Сада. Состав исполнителей драмы, разыгрывающейся в замке Силлинг, возглавляют четыре персонажа-либертена, в возрасте от сорока четырех до шестидесяти лет. Это герцог де Бланжи, его брат епископ, президент де Курваль, представляющий судебное право, и банкир Дюрсе. Их сопровождают четыре дочери: Констанц, Аделаида, Жюли и Алина. Есть среди действующих персонажей четыре опытные куртизанки, призванные развлекать компанию своими рассказами, и четыре содержательницы публичных домов для управления двумя гаремами. Первый гарем состоит из восьми девушек в возрасте от двенадцати до пятнадцати лет, второй - из восьми мальчиков того же возраста. Имеется еще четверо рослых молодых мужчин, выступающих в роли сексуальных партнеров в тех случаях, когда герои истощились. Для начала четверо персонажей устраивают ряд браков для себя и своих дочерей.
"Герцог, отец Жюли, становится мужем Констанц, дочери Дюрсе.
Дюрсе, отец Констанц, становится мужем Аделаиды, дочери президента.
Президент, отец Аделаиды, становится мужем Жюли, старшей дочери герцога.
И епископ, "дядя" и отец Алины, становится мужем трех других девушек, уступив те же права на Алину своим друзьям и сохранив такое же право для себя самого".
Эти главные исполнители ролей и вся остальная компания в один прекрасный день отправляются замок Дюрсе Силлинг. После долгого пути они оказываются на месте 1 ноября, первого из 120 дней их зимы. Замок, как и его предшественники в "Злоключениях добродетели", является шедевром готического описания Сада.
"Чтобы добраться до места, нужно было сперва достичь Базеля и там пересечь Рейн. Далее дорога становится все уже и уже, пока наконец не приходится оставить карету. Вскоре входишь в Черный Лес и следуешь миль сорок пять по трудной, изматывающей дороге, преодолеть которую представляется немыслимым без сопровождения проводника. Тут натыкаешься на жуткое поселение углежогов и лесников. Деревня принадлежит Дюрсе и знаменует начало его владений. Поскольку ее обитателями являются воры и контрабандисты, банкиру не составило труда подружиться с ними. Его первый и настоятельный приказ говорил: начиная с 1 ноября ни под каким предлогом не подпускать к замку ни единого человека, то есть с того времени, когда там должна собраться вся компания... Миновав углежогов, начинаешь карабкаться в гору, по высоте почти что равную Сен-Бернару, но только во много раз более трудную, поскольку достичь ее вершины можно только пешком. Это не значит, что груженным мулам туда нет дороги. Просто пропасти по обе стороны тропы велики, и всадника поджидает реальная опасность. В их бездне сгинули шесть животных, перевозящих поклажу и провиант, а также двое работников, пожелавших оседлать пару из них. Требуется хороших пять часов, чтобы взобраться в гору, вершина которой славится еще одной замечательной особенностью. Предпринимаемые предосторожности таковы, что этот новый барьер становится непроходимым для живых существ, за исключением птиц. Каприз природы оставил расселину шириной сто восемьдесят футов, разделяющую северный и южный гребни вершины. Как только ты достиг вершины горы, спуститься вниз не такое простое дело. Эти две части Дюрсе предусмотрительно соединил превосходным деревянным мостом, перекинутым через расселину, глубиной в тысячу футов, который, как только по нему перебрался последний из путешественников, тотчас уничтожили. С этого момента связи с замком Силлинг больше не существовало".
Само строение окружено крепостными рвом и стеной. Но в сердце этого мрачного в стиле готики и грозного строения раскинулось неожиданное великолепие элегантно обставленных и богато убранных гаремов. Все это специально приготовлено для четырех месяцев чувственного наслаждения всякого рода. Центральным местом действия является зала, где куртизанки рассказывают свои истории и возлюбленные героев вздыхают или плачут, в зависимости от обстоятельств. По описанию комната напоминает частный театр Сада в Ла-Косте.
"По своей форме она выглядела полукруглой. В закругленной части помещения имелось четыре ниши, с большими зеркалами и чудными оттоманками в каждом из них. Эти углубления были выполнены под таким углом, что из каждого из них можно видеть центр прямой стены, где на возвышении, приподнятом над полом на четыре фута, стоял трон. Он предназначался для рассказчицы. В этом положении она имела возможность не только видеть своих слушателей, устроившихся в четырех нишах, но и они оказались в состоянии услышать каждое ее слово, поскольку разделявшее их расстояние было невелико. В самом деле, на своем пьедестале сказительница чувствовала себя актрисой в театре, а ее слушатели - зрителями в амфитеатре. У подножия трона имелись ступени, на которых сидели те, кого выбирали для оргии. Их назначение состояло в том, чтобы удовлетворять любые чувственные желания, возбуждаемые повествованием рассказчицы. Эти несколько ярусов, как и сам трон, обтягивал черный бархат с золотой оторочкой под стать богатому убранству углублений, хотя там использовался материал темно-синего цвета.
В стене каждой ниши имелась дверца, ведущая в соседнее тесное помещение без окон. Эти комнатки предназначались для тех случаев, когда кто-то, подозвавший соблазнительное существо со ступеней, не желал исполнять навеянный рассказом акт на глазах у остальных. Но эти помещения оснащались кушеткой и средствами для исполнения самых неприличных желаний.
По обе стороны от трона возвышалось по одной колонне. Они служили для привязывания рабов, когда непослушание требовало наказания. Все инструменты, необходимые для проведения воспитательной работы, свешивались с крючьев на столбах. Устрашающего зрелища, которое они собой являли, уже оказывалось достаточно, чтобы добиться послушания - качества, весьма необходимого в удовольствиях такого рода. Насаждение послушания - вот что, главным образом, делает таким привлекательным для сердца преследователя удовлетворение сексуальных потребностей".
Этот великолепный амфитеатр, устроенный в грозной крепости высоко в горах среди самых удаленных и неприступных вершин Европы, в середине зимы где-то в первой четверти восемнадцатого века, окружен атмосферой отрешенности, где, казалось, не существует времени. Только неуемный полет фантазии способен создать ужасы, выходящие за рамки того, что описано в "Удольфских тайнах" или все тех же "Злоключениях добродетели". Все же она только приукрашала темы пережитого Садом опыта. Топография замка напоминает горный замок в Сомане, где в детстве маркиз проводил зимы со своим дядей аббатом де Садом. Черный Лес, поселения угольщиков - это воспоминания о германских впечатлениях и годах военной службы и путешествий. Но еще в большей степени этот вымышленный замок служит напоминанием о другом уединенном месте, заключенном в непроницаемых крепостных стенах, - о его камере высоко в башне Свободы, где он писал эту часть романа, в то время как внизу лежали темные улицы и крыши домов Сен-Антуана. Сама зала - это смесь театра с незабытой с детства виной и роскошью дворца Конде.
Но, вероятно, самые страшные сцены рождает ум Сада-узника. Нигде "насаждение послушания" не превозносилось до такой степени, как в обстановке великих тюрем Франции. В повествовании нашли отражение и сардонически высмеивались мельчайшие подробности различных установлений и педантичность их исполнения. Горькая пародия, а не создание эротических картин - вот что стояло у него на переднем плане в первой книге повествования, которое не имеет эротической притягательности для того читателя, чье возбуждение не провоцируется сексуальной жестокостью или менее вопиющими актами, не представляющимися аппетитными в сексуальном плане.
Все же первая-книга романа - не просто панорама жестокостей. В самом деле, здесь много эпизодов, которые с таким же успехом могли бы выйти из-под пера Чосера или Рабле. Иллюстрацией сказанному может служить начало двадцатого дня. Действующими лицами в эпизоде являются герцог де Бланжи, его восемнадцатилетняя жена Алина с ее "дерзким личиком, вздернутым носиком и живыми карими глазами" и молодая рабыня, Софи, очаровательная и застенчивая четырнадцатилетняя особа. Алина, естественно, всецело находится в распоряжении собственного мужа. Согласно правилам, невольница некоторое время, пока не пробьет ее час, остается неприкосновенной, поскольку простые удовольствия первого месяца не включают огульные половые сношения. Злоключения девятнадцатой ночи в шато Силлинг, рассказанные на другой день, возможно, и служат отражением садовского вкуса, но тем не менее могли бы встретиться в "Повести смотрителя" или у Рабле.
"Ночью произошел забавный эпизод. Герцог, напившийся в стельку, не смог отыскать дорогу в свою спальню и, вместо этого, попал в кровать к Софи. Что бы она ему не говорила - а она хорошо знала о нарушении правил де Беланжи, - двигаться он отказывался, утверждая, что находится в постели со своей женой, Алиной, следовательно, там, где ему и подобает быть. Но с супругой ему дозволялись определенные вольности, недопустимые с Софи. Когда герцог велел ей улечься так, чтобы насладиться с ней любимым им способом, невольница почувствовала большой молот де Бланжи, готовый проникнуть сквозь плотно закрытые черные врата. Бедная юная девочка тревожно вскрикнула и, выскочив голой из постели, выбежала на середину спальни. Герцог, осыпая ее последними словами, последовал за ней, все еще считая ее Алиной. "Маленькая сучка! - ругался он. - Что, разве это для тебя впервой?" И тут, решив, что настиг ее и она пришла в себя, повалился на кровать Зельмиры и принял эту девушку за свою. Снова повторилось то же самое, но герцог был исполнен решимости довести дело до завершения. Зельмира, смекнув, что ее ждет, последовала примеру своей подруги. Издав крик ужаса, она спаслась бегством.
Софи, избежавшая расправы первой, поняла: нет иного средства восстановить порядок, как схватить свечи и призвать на помощь кого-нибудь с более трезвой головой, кто расставил бы все по своим местам. Поэтому она пошла поискать мадам Дюкло. Но эта сводня, доведшая себя на оргии до свинского состояния, растянулась без чувств на постели герцога. Ждать помощи от нее не приходилось. Софи пребывала в отчаянии, не зная к кому в этой ситуации обратиться за подмогой и слыша вопли своих подруг. Она рискнула войти в комнату, где в кровати с Констанц лежал Дюрсе, и шепнула ей на ухо о случившемся. Та, в свою очередь, рискнула встать, хотя подвыпивший мужчина пытался ее удержать, клятвенно заверяя, что должен снова переспать с ней. Она взяла свечу и вошла в девичью спальню. Там Констанц нашла их всех, стоящих в ночных рубашках посреди комнаты, в то время как герцог преследовал то одну, то другую, продолжая думать, что это одна и та же девушка, Алина, которая, он клялся, вдруг в эту ночь превратилась в стерву.
Наконец Констанц сумела убедить его в ошибке. Она уговорила де Бланжи проследовать за ней, чтобы проводить пьяного в нужную комнату, где он найдет Алину, согласную подчиниться всем его требованиям. Герцог, охмелевший до безобразия, в самом деле не имел никаких иных намерений, кроме одного: заняться с Алиной содомией. Он позволил Констанц увести себя. Его красивая супруга получила мужа, и они улеглись в постель. Констанц удалилась, и в комнате девушек воцарился покой.
На другой день по поводу ночного происшествия много потешались. Де Бланжи предположил, что, если бы он по случайности все же лишил девицу девственности, его нельзя было бы штрафовать, из-за невладения собой. Но все остальные заверили герцога в ошибке и напомнили о весьма серьезном штрафе. Потом они отправились завтракать в свой гарем юных девушек, которые все, как одна, признались, что де Бланжи до смерти перепугал их".
Если отбросить личные пристрастия герцога, описанный эпизод сочетает характерный для Чосера юмор с безошибочно узнаваемым элементом театральности восемнадцатого века, тему которого можно определить как "ошибку ночи".
Вероятно, дело еще в том, что Сад не зашел далеко и не облек в литературную форму пометки, сделанные им относительно преступных и гибельных страстей. Даже в сумрачном мире эротической жестокости трудно понять, как такие главы, где у жертвы ломают руку или ампутируют палец на ноге, могли бы взять верх над литературным воображением. Жестокость может шокировать или вызвать отвращение. Масштаб, выбранный Садом для завершающей книги своего романа, чреват еще большими опасностями. Жуткие эпизоды, встречающиеся едва ли не на каждой странице, несмотря на устрашающий эффект, от бесконечных повторений могли бы наскучить. Более того, в отдельных случаях они могли бы показаться нелепыми. Якобинская кровавая трагедия постшекспировской драмы, готический роман, викторианская мелодрама в Англии или grand guignol {кукольный театр (фр.)} во Франции находятся в опасном соседстве с непроизвольным фарсом. Так, скажем, в "Герцогине Мальфи" Джона Уэбстера (как бы хорошо не была поставлена ужасная сцена, в которой душат герцогиню и ее служанку) героиня приходит в сознание, и ее душат повторно, что вызывает в зале явный смех.
Двадцатый век к идеям Сада добавил похожие или аналогичные ситуации и использовал их для создания сатирического произведения или сюрреалистической комедии. Ивлин Во, романист основного направления, пробуждает воспоминания об эпизодах, характерных два века назад для творчества маркиза. В "120 днях Содома" на двадцатый день гибельных страстей, как комментирует Сад, один из сексуальных атлетов, подменявший в случае необходимости героев, приговорен к смерти. Выбранный способ его умерщвления заключается в длительном отпиливании головы. В двадцатом веке сей метод, вероятнее всего, навеет воспоминания о черном фарсе мистера Прендергаста, учителя, ставшего тюремным священником, в "Закате и падении" (его шею перепилил сумасшедший преступник, для которого он добился разрешения работать в камере с лобзиком). Новость среди заключенных распространилась благодаря импровизированной строчке, вставленной в "Господь - наша помощь в прошедших годах" во время песнопения в тюремной часовне. Как и жертва пилы в "120 днях Содома", "бедный Пренди вопил, словно резаный, почти полчаса".
Остается лишь гадать, понравилось бы Саду то, что его самые изощренные идеи оказались так комично извращены английским католиком, прослывшим наиболее превосходным автором своего времени. Все же, кто жертва пилы, если не Прендергаст? Кто Сенвилль на обеде Сармиенто в "Алине и Валькуре", как не Бейзил Сил в "Черной шалости", искавший в джунглях Африки Пруденс, когда услышал, что его хозяин, похлопав после обеда живот, сказал: "Ты, я и большие вожди - мы только что съели ее"? Кто Фонтени в "Мистифицированном судье", как не Джильберт Пинфолд, преследуемый бестелесными голосами, перечислявшими его проступки и извращения, а потом объявившими, что за них он должен понести телесное наказание? Возможно, параллели случайны, но все же с их помощью можно доказать, что Сад в самые напряженные моменты "120 дней Содома" предпочел оставаться на недосягаемой горной вершине Силлинга, возвышающейся над пропастью смеха, представляющей постоянную угрозу для всех форм grand guignol.

5. "Жюстина" и "Жюльетта"

Когда Сад переписал "Злоключения добродетели", превращая их в "Жюстину (1791), а потом - в "Новую Жюстину", предваряющую "Жюльетту" (1797), сущность структуры романа осталась неизменной. Но уже в версии 1791 года появилось достаточно много новых персонажей и эпизодов, назначение которых состояло в том, чтобы скрыть упрощенный план философской притчи восемнадцатого века, какой являлся роман раньше. Тон повествования не претерпел изменений. Философия злодеев все так же твердит о тщетности добродетели и безразличии природы к человеческим страданиям. "Теперь давайте подвергнем эту поганую девчонку смерти, которую она заслуживает", - говорит Брессак о героине. "Такое банальное убийство не имеет ничего общего с преступлением, а просто является исполнением того, чего требуют нравственные устои".
Среди персонажей, появившихся в версии 1791 года, образ Сен-Флорана словно списан с Сен-Флорентена, королевского министра, несшего ответственность за заточение Сада в тюрьму после скандала с Роз Келлер. Героиня спасает его от нападения бандитов, и он благодарит ее жестоким надругательством. Господин де Жернанд, настоящий романтический вампир, одержим манией вскрывать вены женщин и наполнять их кровью бокалы, вызывая порой гибель своих жертв. Юридическая профессия представлена еще одним персонажем, господином де Кардовиллем, представленным в продолжительной оргии в финале романа. В деле героини он выступает в качестве судьи и навещает ее с друзьями, чтобы немного поразвлечься. Бедную жертву раздевают и заставляют вскарабкаться на кресло, упершись коленями в подлокотники, а локтями в спинку. Далее следует то, что позже она назвала "оргией жестокости".
Другие части "Злоключений добродетели" также разрослись и дополнились деталями. Истязания Терезы и ее спутницы Сюзанны в замке бандитов включают оргии в тайном подвале, где девушек подвергают повешению, но в последний момент веревку обрезают. Такое переживание, согласно Саду, вызывало у объектов сильное сексуальное возбуждение, наступавшее вследствие пережатия спинномозговых нервов. Эта практика имела широкое распространение у древних кельтов.
Эпизод в Сент-Мари-де-Буа также оказался расширен и пополнился более изощренными оргиями и более детальным описанием злодеев и их гарема. Некоторые из дополнений, мало чем помогая развитию сюжета, усиливают сексуальную одержимость садовских тиранов. Один из них, узнав о беременности девушки, впадает прямо-таки в истеричную ярость. Она вместо того, чтобы уничтожать жизнь, создает ее и делает свое тело менее приемлемым для владеющих им. Например, тридцатишестилетнюю женщину в Сент-Мари-де-Буа наказывают за трехмесячную беременность следующим образом: ее заставляют стоять на постаменте высотой в восемь футов и таком узком, что там есть место только для одной стопы. Голая, она стоит на столбе на одной ноге, стараясь сохранить равновесие с помощью балансировочного шеста. На полу внизу расстелены матрасы, чтобы смягчить ее падение, которое должно спровоцировать выкидыш. Но церемониймейстеры предусмотрительно насыпали сверху трехфутовый слой "куманики, остролиста и терновника".
Подобные изощренные средства, ввиду полной нелепости, вряд ли могут в качестве литературного приема служить достижению цели. То же, к примеру, можно сказать и о страсти Клема к "верховой езде", если выражаться его языком. Развлечение это включает катание на спине девушке по комнате, скорее напоминая игру в фанты, чем оргию. Раздувшись от подобных изысков, роман в поздних версиях утрачивает прямоту и форму повести, сходной по стилю с "Кандидом", хотя главная мысль - красота в годину испытаний - усиливается. Но это усиление от частых повторов и изощренной изобретательности способно вызвать лишь комический эффект. По этой причине страдания добродетели представляются менее убедительными, чем могли бы быть, если бы испытания имели больше сходства с неспецифическими ужасами, грозившими героиням Анны Радклиф в "Удольфских тайнах" и "Итальянце".
Отдельные недостатки версии 1791 года в "Новой Жюстине" 1797 года стали еще более явными. Новый вариант увеличился в объеме вдвое. Произошло это за счет введения рассказов первозданных персонажей о собственной судьбе и пространных разглагольствований о понятии аморальности, ставших бичом художественного письма Сада. Кроме того, появился ряд второстепенных персонажей, причудливо смешавших в себе жестокость и добросердечие. Вслед за Роденом, для которого хирургия считалась скорее развлечением, чем профессией, появляется господин де Бандоль, внесший свой вклад в развитие садовской медицины тем, что делал деторождение и роды более трудными для пациентки.
"Новая Жюстина" 1797 года заняла первые четыре тома из десяти, поделив объем с "Жюльеттой". Но большее значение для писательского творчества Сада имела все же "Жюльетта". Философия этого второго произведения не слишком отличается от предыдущего, но эта работа представляет собой более глубокое исследование порока, а не добродетели. В то время как невезучая Жюстина познает все страдания добродетельного поведения, ее сестра, проводив родителей в последний путь, бросается в объятия порока и преступления. Она наслаждается лесбиянскими оргиями своих учителей и вскоре знакомится с самыми отъявленными преступниками, которые одновременно являются влиятельными и уважаемыми гражданами. Эти персонажи, созданные маркизом, в такой же степени являются моральными пародиями, как некоторые из женщин - физическими карикатурами на себе подобных. Мадам де Вольмар, к примеру, обладает столь развитым клитором, что с его помощью способна заниматься анальным сексом с другими женщинами.
Нуарсей, один из первых покровителей Жюльетты, обрекает жену на смерть с тем, чтобы жениться на дочери Сен-Фона. Сен-Фон, таким образом, унаследует Жюльетту и в ее компании находит особое удовольствие от страданий бедных и униженных. Он восхищается инквизицией, Макиавелли и всеми формами деспотизма и тирании, презирая одновременно религию, добродетельность и проявление сострадания в любой форме. От этого господина Жюльетта переходит к английской лесбиянке, мадам де Клервилль, и знакомится с подлинной революцией нравственности в "Обществе друзей преступления".
Значительную часть второй половины "Жюльетты" занимает отчет Сада о достижениях преступности в основных городах Италии. Топографию и рассуждения он заимствует из собственных итальянских путевых заметок, а также переосмысливая жизнь этой страны, описываемую в полицейских историях шестнадцатого века, типа романа Томаса Нэша "Несчастный путешественник" (1564). Нэш, не хуже маркиза, показал, что мир видел в "Содоме Италии" пример "искусства безбожия, искусства эпикурейства, искусства проституции, искусства отравления, искусства педерастии". Действительно, чтение отрывков из "Несчастного путешественника" в театре "Плейхаус" в Оксфорде вызвало такие бурные возражения, что было в шестидесятые годы нашего столетия запрещено специальным указом лорда-канцлера.
Хотя садовский сюжет лишен динамичности Нэша, страдающей у него из-за проповеди зла и хуления любого проявления добра, итальянские эпизоды тем не менее являются наиболее интересной частью романа. Кстати, он исключает сказочную фигуру Минского. Этот гротесковый персонаж, родившийся в России, живет в замке на острове, который расположен в середине вулканического озера на вершине горы, недалеко от Флоренции. Минский, в буквальном смысле, - гигант. Его пороки, жестокости и вкусы также соответствуют его масштабности и придают персонажу сходство со сказочным великаном-людоедом. Но в детскую сказку он не вписался из-за обладания гаремом из двух сотен девушек, служивших для наслаждения, еды и... вместо мебели. Минский приглашает на обед Жюльетту и ее спутников.
- Никаких специальных приготовлений для вас не делалось, - произнес великан. - Если бы все короли мира решили навестить меня, я бы не изменил своим привычкам ни на йоту.
Несмотря на все это, обстановка и содержимое его столовой стоит описания.
Минский вздохнул, и стол направился к ним. Двигаясь из угла комнаты, он занял место посередине. Вслед за ним отправились также пять кресел и разместились вокруг. С потолка свесилась пара канделябров и замерла над серединой стола.
- Простое устройство, - заметил великан, привлекая внимание к конструкции мебели. - Как видите, стол, кресла и канделябры выполнены из групп со вкусом подобранных девушек. Подаваемые блюда прямо с пылу-жару будут сервироваться на спинах этих созданий, свечи воткнут в их естественные отверстия, а моя задница - равно, как и ваши, когда мы займем свои места на этих креслах - будет опираться на прелестные личики или белые груди этих юных дам. Так что, сударыни, поднимите юбки, а вы, судари, спустите штаны. Сказано, что плоть должна покоиться на плоти.
- Минский, - обратилась я к нашему хозяину, - вероятно, девушки очень устают, особенно, если вам случается проводить за столом длительное время?
- Самое худшее, что может случиться, - ответил хозяин, - это если несколько из них испустят дух. Но оставшиеся после них промежутки тут же заполняются, так что я не успеваю и глазом моргнуть...
Накрывала живой стол дюжина нагих девушек в возрасте от двадцати до двадцати пяти лет. Так как блюда из серебра были очень горячими и обжигали сплетение грудей и ягодиц, по столу пошла очаровательная дрожь, похожая на легкую морскую рябь. Стол украсили с десяток холодных и горячих закусок. Горки, составленные из квартета девушек, содержали всевозможные вина и послушно приближались к столу по первому же мановению руки или голоса.
- Друзья мои, - провозгласил хозяин, - должен вам сказать, что здесь мы не едим другого мяса, кроме человеческого. Все блюда, которые вы видите, приготовлены из него.
- Тогда позвольте нам испробовать их, - сказал Сбригани. - Испытывать к подобным вещам отвращение нелепо. Это все издержки воспитания, возникающие в силу привычки. Все виды мяса созданы, чтобы накормить человека, и природа иной цели не знает. Питаться человечиной не более экстравагантно, чем есть курятину.
С этими словами он воткнул вилку в упитанный окорок мальчика и положил кусок, не менее двух фунтов, в свою тарелку, а потом начал есть. Я последовала его примеру. Минский вдохновлял нас, и поскольку его аппетит оказался под стать страсти, вскоре он опустошил с дюжину порций.
Пил великан с такой же жадностью, как и ел. Он уже приканчивал тридцатую бутылку бургундского, когда подали второе блюдо. Запивая шампанским, он справился и с ним. Дессерт подавался с алеатико, фалерниани и другими изысканными винами Италии. Каннибал вылил в себя вторую тридцатку бутылок, и его чувства воспламенились от физической и психической разнузданности. Он объявил, что не прочь расстегнуться".
Минский, чудовище, является наиболее значительным из садовских достижений среди персонажей "Жюльетты". Неумеренность его физических потребностей вполне под стать его размерам. У него есть сестра, о которой он говорит едва ли не извиняющимся тоном, поскольку, в его глазах, она, ростом в шесть футов {один фут равен 30,48 см.}, почти что карлик. Если отбросить его сексуальную экстравагантность, он практически ничем не отличается от великана-людоеда из детской сказки, перенесенного во взрослую литературу. "Жюльетта" и "Джек - убийца великанов" имеют больше сходства, чем может показаться неискушенному читателю. Взять хотя бы обещание "смолоть его кости себе на хлеб" , которое вполне совпадает с гастрономическими пристрастиями Минского.
Чтобы творить жестокости соответствующего масштаба, роскошная спальня этого чудовища с ее "фресками недвусмысленного содержания" оборудована самыми экстравагантными механическими устройствами из всех, встречающихся на страницах литературных произведений Сада. Сделано это словно для того, чтобы напомнить нам о том, что идет век механизации промышленности, начиная от ткацкого станка Аркрайта до "прядильной Дженни".
"Комната заканчивалась огромным альковом, облицованным зеркалами, и имела шестнадцать колонн из черного мрамора, к каждой из которых была привязана юная девушка с обнаженным задом. Посредством пары веревочек у изголовья хозяйской кровати, наподобие шнурков колокольчиков, любой из шестнадцати, выставленных перед ним девушек, он мог причинить различные формы страданий. Пытка продолжалась до тех пор, пока Минский не отпускал шнур.... Когда он управляет механизмами, все шестнадцать жертв, получая разные раны, одновременно голосят. Кто подвергается уколам, кто - воздействию огня, кто - порке. Других щиплют, режут, рвут, растягивают и так далее, причем, с такой силой, что кровь течет ручьем.
- Если потяну сильнее, - замечает хозяин, - как я порой поступаю, когда у меня есть настроение, тогда все шестнадцать шлюх гибнут у меня на глазах. Мне нравится засыпать с мыслью, что по собственному желанию и без всяких усилий могу одновременно совершить шестнадцать убийств".
Великану приходится по нраву Августина, одна из спутниц Жюльетты. Он требует предоставить ему ее в немедленное пользование. Но его размеры оказались роковыми для бедняжки. Тем не менее, в момент оргазма, великан тянет за шнуры. Тотчас в одно мгновение гибнут заколотые, застреленные, удушенные и убитые иными способами девушки, привязанные к шестнадцати колоннам.
После знакомства с Минским фантазии романа разыгрываются с еще большим буйством. В Риме Жюльетта удостаивается частной аудиенции папы Пия VI, который сражен ее красотой и умом. Он признается ей, что в душе является лицемером, так как не верит в Бога, и в знак благодарности за благосклонность красавицы, готов отслужить в соборе Святого Петра черную мессу. Далее роман продолжается в том же духе язвительной сатиры, пока процессия негодяев не достигает Неаполя. Там возникает задержка, чтобы сбросить жертву оргии в пламя Везувия. Потом Жюльетта через Венецию возвращается во Францию к Нуарсею.
В кульминационный момент книги Жюльетта устраивает женитьбу Нуарсея на семнадцатилетней девушке. На свадьбе невесту заставляют нагой кататься на коньках по замерзшему озеру у стен замка, в то время как мужчины, вооруженные фейерверками и кнутами, стоят вдоль берега и подстегивают ее. Браки у Сада, как правило, длятся не долго. В данном случае девушку возвращают на место и подвергают вивисекции. Жюльетта отдает Нуарсею собственную дочь и вскоре помогает ему зажарить ее заживо. Воодушевленные этим злодеянием, преступники отравляют систему водоснабжения города, но их постигает разочарование, поскольку количество смертей не превысило полутора тысяч. Роман заканчивается назначением Нуарсея на пост премьер-министра Франции. Не оставляет он без внимания и своих друзей, жалуя каждого богатством и влиятельным положением в государстве.
Ввиду своей исключительной протяженности, "Жюльетта" более полно, чем остальные его работы, показывает слабость беллетристики Сада. Роман чрезмерно раздут даже для плутовского жанра или открытия преисподней. Во время своего заключения в Венсенне и Бастилии маркиз имел при себе экземпляр политической притчи Филдинга "Джонатан Уайлд", посвященной утверждению, что качества величия и морального цинизма идентичны как у преуспевающего на посту премьер-министра политика, так и у бандита, прошедшего путь убийцы, предателя и вора. На пространстве в одну десятую от садовского объема Филдинг с безупречной иронией и остроумием демонстрирует правоту своего предположения, срывая моральные личины публичной жизни с силой и убедительностью, до которых далеко роману Сада. "В "Жюльетте" политические и философские речи страдают повторами и чрезмерными длиннотами, в сравнении с более ранними произведениями маркиза. Нет глубинных характеристик, поскольку действующие лица являются простыми носителями порока или добродетели. По иронии судьбы, даже в тех случаях, когда Саду удается создать фантастический образ, скажем Минского, наименее интересными получаются сексуальные компоненты повествования. Минский-каннибал и сюрреалистический обед или машина для множественных убийств венчают наиболее изощренную из оргий, изобрести которую способен он сам или его создатель.

6. "Философия в будуаре"

Последнюю из непризнанных садовских работ, "Философию в будуаре", опубликовали в 1795 году. На титульном листе имеется способная ввести в заблуждение пометка, что этот труд является посмертным произведением автора "Жюстины".
Семь диалогов книги рассказывают об образовании пятнадцатилетней Эжени де Мистиваль, которым занимаются двое либертенов-мужчин и мадам де Сент-Анж, сочетающая в себе кровосмесительный гетеросексуализм с лесбийскими наклонностями. Хотя Эжени знакомят практически со всеми формами секса, насилия здесь гораздо меньше, чем в большинстве других работ Сада аналогичного содержания.
Наиболее сильной в литературном смысле частью произведения является длинная политическая пародия Сада, представленная в пятом диалоге: "Французы! Еще одно усилие, если вы и впрямь хотите быть республиканцами!" Эта тема восхваления убийства, грабежа, проституции, инцеста и содомии как единственно правильных основ хорошей жизни, уже обсуждалась. Независимо от того, с какой целью она вводится автором - поразвлечь читателя или вызвать его негодование - те, кто предпочитал видеть в маркизе радикального политического мыслителя, выдергивали эту часть из общего контекста и печатали или обсуждали саму по себе, изолированную от сексуальных упражнений, окружающих ее. Такая практика демонстрировала полную несостоятельность указанного отрывка.
Дальнейший ход событий книги, показывающий, как стремительно преодолевает Эжени одну за другой ступени сексуального опыта, достаточно предсказуем. Только неожиданное появление нового персонажа в финальном диалоге вызывает некоторое удивление. На сцену выходит мадам де Мистиваль, все еще красивая дама средних лет, прибывшая на поиски дочери. Несмотря на активное сопротивление, она тотчас оказывается вовлеченной в драму. Эжени, ставшая к этому времени образцом порочности, торжествует. Когда мадам де Мистиваль умоляюще опускается перед ней на колени, подобно матери другой Эжени (из "Преступлений из-за любви"), бесстыжая дочь поворачивается к ней спиной и велит ей поцеловать ее в зад. Остальные срывают с мадам де Мистиваль одежду. Среди них возникает неудержимое веселье, когда на ее спине они обнаруживают следы кнута, оставленные, по всей видимости; супругом. Ею одновременно владеют Дольмансе и собственная дочь, после чего мать, к радости ее злобного ребенка, избивают до потери сознания, а потом шлепками приводят в чувство. В завершение, по предложению Эжени, женщину, подвергшуюся многократным надругательствам, пинками вышвыривают из комнаты.
Подобно Марксу или Фрейду, Сад снискал известность благодаря не столько оставленным после себя текстам, в которых выразил свои идеи, сколько благодаря репутации, которая служила основанием для его привлечения к судебной ответственности. Это, в свою очередь, привлекло внимание к анонимным публикациям маркиза, интимным фантазиям и таинственному миру, заключенному в замке Силлинг, к его соперникам. Являясь продуктом своего времени, Сад, вероятно, более точно представлен своими "Злоключениями добродетели", "Алиной и Валькуром" и короткими рассказами сборника "Преступления из-за любви". К лучшему или к худшему, но он стал автором человеческого ночного кошмара, имя которого на протяжении двух последующих столетий либо превозносилось, либо проклиналось. Но история Сада не закончилась с его смертью. Действительно, не смолкают споры о том, что более длинная и любопытная часть этой истории началась после благочестивого погребения на кладбище Шарантона в 1814 году. Мир в скором времени с ужасом услышит о чудовищных жестокостях, приписанных ему моралистами девятнадцатого века, и осознает существование, несмотря ни на что, целого ряда мужчин и женщин, готовых стать последователями этого чудовища.


далее: Глава четырнадцатая - УЧЕНИКИ ДЬЯВОЛА >>
назад: Глава двенадцатая - ШАРАНТОН <<

Томас Дональд. Маркиз де Сад
   ПРЕДИСЛОВИЕ
   Глава первая - ОБВИНЯЕМЫЙ
   Глава вторая - ВЕЛИКИЙ СЕНЬОР
   Глава третья - МИР РЕБЕНКА
   Глава четвертая - ФИЛОСОФСТВУЮЩИЙ РАСПУТНИК
   Глава пятая - РОЗ КЕЛЛЕР
   Глава шестая - СМЕРТНЫЙ ПРИГОВОР
   Глава седьмая - СКАНДАЛ "МАЛЕНЬКИХ ДЕВОЧЕК"
   Глава восьмая - ДОМ МОЛЧАНИЯ
   Глава девятая - НОЧИ БАСТИЛИИ
   Глава десятая - ГРАЖДАНИН САД
   Глава одиннадцатая - ДРУЗЬЯ ПРЕСТУПЛЕНИЯ
   Глава двенадцатая - ШАРАНТОН
   Глава тринадцатая - КНИГИ
   Глава четырнадцатая - УЧЕНИКИ ДЬЯВОЛА


На главную
Комментарии
Войти
Регистрация